Взять в этой Чаше можно всё — или ничего

Христос приходит как раз на девятый день к Фоме, и апостолы видят то, что, скорее всего, они не заметили в первый раз: Христос воскрес, а раны остались. Христос воскрес, но Христовы страдания зияют на Его воскресшем теле. Его тело не залечилось, не стало сильным и здоровым — ничего подобного.

И Он говорит: «Подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим. Фома сказал Ему в ответ: Господь мой и Бог мой! Иисус говорит ему: ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и уверовавшие. Да, пожалуйста, вложи свой перст вот в эти раны. Коснись этих ран. Коснись этого прободенного ребра. И не будь неверующим, но верующим» (Ин. 20: 27-29).

Фома отвечает: «Господь мой и Бог мой!» — впервые такое свидетельство, когда Христос назван Богом. Не просто Сыном Божиим, как то говорил апостол Петр: «Ты — Христос, Сын Бога Живого» (Мф. 16: 15-16), потому что вот это выражение «сын Бога», «сын Божий» — вполне употребимо по отношению к верующему иудею, к верующему человеку.

Христос говорит своим оппонентам, когда они заявляют: «Что ж Ты себя Сыном Божиим называешь?» следующее: «Но разве не сказано в вашем Писании, что все вы сыны Божии? Разве не сказано в Писании «Из Египта воззвал Я сына своего», — называя сыном весь народ израильский?»

И иудеи говорят Христу: «Мы не от любодеяния рождены, единого отца имеем — Бога». Поэтому это выражение «Сын Божий» может толковаться, может иметь разные коннотации. Может наполняться то одним смыслом — вот таким общим, то конкретным.

А здесь свидетельство: «Ты — Бог. Ты — Господь. Ты — истинный Бог», — которое звучит от Фомы, потому что Фома не признает воскресение Христа как успокоение. Фома не признает воскресение Христа как избавление от ответственности за прожитое. Он не признает воскресение Христа как изменение к лучшему, потому что Христос воскресает в ранах, в язвах воскресает. А это понятно, что если твой Учитель воскрес для тебя таким, то и путь за твоим учителем будет таким же.

Мы идем по Его следам

Недавно посетил нашу страну один священнослужитель из-за рубежа [архим. Иоаким Парр]. Он провел несколько очень интересных бесед и лекций, и среди прочего рассказал такую удивительную историю.
Как-то встретился ему в Нью-Йорке прохожий, далекий от христианской жизни, и стал расспрашивать о Церкви.
– Скажите, – спросил он у священника, – вы ведь не верите, что у вас в храме, на Престоле, хлеб и вино становятся Телом и Кровью Иисуса Христа?
– Верю! – сказал священник без всякого сомнения, ничуть не покривив душой.
– Но ваши прихожане, конечно, не верят?
– Почему же?... И они тоже верят, точно так же.
– Но тогда они, наверное, никогда не уходят домой!?
– С чего бы это? Кончается служба, и все уходят домой.
– Послушайте! – воскликнул прохожий, – если бы я только мог поверить, что в храме находится Бог, я бы никогда не ушел оттуда!

История эта в устах священника звучала взволнованно, почти трагично. И на первый взгляд представляется, что случайный прохожий одной своей фразой вскрыл какой-то наш глубинный порок, нашу слепоту и глухоту к присутствию Христа посреди нас, нашу неспособность принять Его, непростительную неблагодарность к величайшему Чуду Евхаристии (а ведь евхаристия как раз и означает благодарение)…

Доля истины есть в пафосе рассказанной истории – но лишь небольшая доля, поскольку связана она не с Церковью, не с христианской верой и жизненным строем, а с нашими личными слабостями. И мысль, что для христианина зазорно прийти из храма домой, может возникнуть лишь по незнанию и нечувствию самых основ христианства, чем, увы, характерно современное общество даже в лице своих лучших представителей, самых честных, мыслящих и открытых навстречу добру.

/.../ И вот теперь дадим ответ тому любопытному, ответ, которого мы не услышали во взволнованном рассказе священника:
– Как же нам не вернуться домой из храма?? Ведь Господь Бог приходит к нам сегодня – как и две тысячи лет назад – не для того, чтобы мы рассуждали о Нем, смотрели на Него, и даже слушали Его поучения. Нет, Он приходит отдать Себя на смерть из любви к этому миру, воскреснуть и соединить нас, Своих детей, с Собою в таинстве Евхаристии. Приняв этот святой Дар с любовью и благодарностью, мы идем по Его следам, по Его примеру, идем домой, идем в этот мир и несем туда Его любовь.

Иеромонах Макарий (Маркиш) "Ключи от Неба"

Кто же совершает литургию?

Священник на литургии совершает самую маленькую ее часть – проскомидию. Прихожане ее не видят. Она происходит в алтаре, за закрытой завесой и вполголоса. Проскомидия (приношение) расположена в самом начале богослужения и занимает от силы минут двадцать. Потом, после негромкого возгласа дьякона:

– Время сотворити Господеви!

за дело принимается Сам Бог. Об этом времени можно догадаться по тому, что дьякон вышел на амвон, а священник дал возглас:

Благословенно царство Отца, и Сына, и Святаго Духа!

Началась работа Бога.

Далее мы все: и священник, и народ – только помощники и зрители крестной жертвы Бога, свидетели хода шествующих с ним Сил Небесных.

Владыко Господи, Боже наш, уставивый на небесех чины и воинства ангел и архангел в служение Твоея славы, сотвори со входом нашим входу святых ангелов быти, сослужащих нам и сославословящих Твою благость.
С сими блаженными Силами, Владыко Человеколюбче, и мы грешнии вопием и глаголем: Свят еси яко воистинну и Пресвят, и несть меры великолепию святыни.

Священник ничего сам не пресуществляет и не творит. Все таинства только в руках Бога. А священник «точию свидетель при таинстве». Все маневры священника в алтаре и на солее – это только хлопоты пожарного за кулисами.

Думают, что вот однажды преломил хлеб и принял вино с учениками в сионской горнице. Что вот распялся, воскрес и вознесся от трудов на небо, оставив нам литургию в Свое воспоминание. И все.

Иначе говоря, Христос есть первосвященник в таком же смысле, как и заслуженный учитель или министр, который носит этот титул пожизненно, и даже после смерти титул остается, но не служба и не обязанности. Правда, этот титул обоснован настоящим делом. Однако как бы то ни было, все дела уже совершены и завершены.

Но нет. Литургия – это не воспоминание. Это не театральное действие. Это реальное взаимодействие Бога и человека.

Совершается то же самое, что и в творении мира – непрерывное участие Бога. Тварные существа в своем существовании нуждаются в постоянной поддержке Творца, чтобы они не смогли возвратиться в небытие, из которого призваны.

Спасаемый мир нуждаются в поддержке Бога. Как никогда не прекращается творение тварей, так никогда не прекращается и их искупление.

Иначе говоря, Христос вечно приносит Себя в жертву за грехи мира Отцу Своему Небесному и тем самым поддерживает человечество в искупленном состоянии.

Христос – Первосвященник. Не только потому, что Он единожды принес Себя в жертву на кресте, но и потому что Он, будучи в славе, вечно приносит Себя в жертву.

Его священническое служение никогда не кончается, ибо никогда не кончается искупление в смысле поддержания сотворенного. Христос есть Вечный Первосвященник в подлинном и прямом смысле этого слова.

Пейте же из этой Чаши Любовь

Что вам сказать, братия, желающие причаститься Святых Христовах Таин? — Скажу не много. Вы приступаете к Чаше Любви: Христос — Любовь и вместе ваша Жизнь — предлагает вам Себя в пищу и питие, чтобы вы — любили Его и друг друга, чтобы вы — жили. Кто любит Бога и созданного по образу Божию человека, тот и живет, а кто не любит, тот не живет, тот имеет только призрак жизни. Пейте же из этой Чаши Любовь, вкушайте же из нее — Любовь, напутствуйте себя из нее любовию в жизнь семейную и общественную и вы будете живы; ибо хотя умрете, но будете оживотворены сокрытою в вас любовию и жизнию: любовь живуча, она никак не может умереть — и это оттого, что Сам Бог бессмертный есть Любовь; а кто любит, тот в Бозе пребывает, и Бог в нем пребывает (Ср.: 1 Ин. 4, 8, 16). Любите же и всегда с любовию приступайте к Чаше жизни. Аминь. Аминь.

Святой праведный Иоанн Кронштадтский (из дневника за 1859–1860 годы)

За любовью Христовой

/.../ идем ли мы к Литургии за этой любовью Христовой, идем ли мы, как алчущие и жаждущие — не только помощи и утешения — а огня, сжигающего все наши слабости, всю нашу ограниченность и озаряющего нас новой любовью Христовой? Или же боимся, что эта любовь ослабит нашу ненависть к врагам, все наши "принципиальные" осуждения, расхождения и разделения? Не хотим ли мы слишком часто от Церкви мира лишь с теми, с кем мы уже в мире, любви к тем, кого мы уже любим, самоутверждения и самооправдания?

Протопресвитер Александр Шмеман "Евхаристия. Таинство Царства"